человек-текст
В этой жизни я танцую
интервью с Тамарой Веремейчик
С детства мне постоянно хотелось двигаться, танцевать. Кто-то рисует, кто-то пишет, кто-то любит вкусно поесть, а я в любой непонятной ситуации просто начинаю танцевать. Прийти в зал для меня – своеобразный ритуал. Тут я чувствую себя на своем месте. Мне тут хорошо. И хочется делиться – чтобы в мой «штабик» приходили люди, и тоже этим хорошо заражались (с).

Как выжить в хореографическом училище, справиться с расстройством пищевого поведения, открыть танцевальную студию и поставить собственный спектакль? О русском балете, риске и борьбе, честности и верности себе рассказывает
основатель Лаборатории танца и фитнеса DanceLAB, хореограф Тамара Веремейчик.

Время чтения: 22 минуты 03 секунды
Театр, «Траектория» и негибкий график
– Листая твой Instagram, каждый раз думаю, когда ты все успеваешь? Есть ли у тебя выходные, Тома, или ты действительно работаешь нон-стоп?
– О, да! В последнее время я стала устраивать себе выходные, иногда даже дважды в неделю (смеется). Раньше выходных не было: я вела по 14 тренировок каждый день. Естественно, потом начались проблемы со здоровьем. В какой-то момент я поняла, что делать перерывы необходимо, чтобы не терялось качество работы. Думаю, нам всем нужно время для себя, важно переключаться – где-то за пределами зала ловить вдохновение, читать, гулять, путешествовать, общаться с друзьями и родными, получать кайф от жизни. Я не понимала это до тех пор, пока не разрушилась моя семья. Тогда я осознала: если всю жизнь буду тратить только на рутинную работу, ничего хорошего из этого не выйдет.

– В каких проектах ты участвуешь сейчас?
– Основной проект – моя студия DanceLab. Из последних крупных – постановка пластики для героев пьесы «Сон об осени» в Ивановском Драматическом театре, ежегодные поездки в танцевальный лагерь «Траектория», мастер-классы.

– Расскажи о работе в Ивановском Драматическом театре. С чего все началось?
– Началось все довольно спонтанно. Режиссёр-постановщик Анна Маргалит, родом из Перми, когда-то занималась у меня в студии. Начав работу над постановкой «Сон об осени», она подумала, что это будет близко мне, и мы сможем сработаться. Анна пригласила меня в Иваново, и я согласилась. Получилось необычно, многие вещи для меня были в новинку.

Запомнилась работа с артистами нетанцевального жанра. Да, они могут двигаться неплохо, но все же они не танцовщики. И это большая разница. Моей задачей было поставить не танец в обычном понимании, а пластику драматического актера. Мы изучали, как артист моргает, нервничает, как он ходит, сидит, встает, сутулится. Движения эти накладывались на текст: слово-движение, яркие эмоциональные всплески – более яркие движения. Таким образом, я отвечала за поиск уникальной пластики для каждого персонажа и «хореографическую картинку», за то, кто где находится на сцене в каждый конкретный момент времени.

В спектакле были очень громоздкие, большие декорации, и со сцены артисты практически не уходили. Постоянно нужно было придумывать взаимодействия между людьми и декорациями. Я работала над этим впервые, и теперь часто возвращаюсь к этому опыту, он помог мне при создании собственного спектакля. Я взяла на заметку то, что внутренний ритм спектакля нужно постоянно сбивать, для того чтобы зритель не терял внимания. Это могут быть неочевидные вещи – разный ритм музыки, смена света или персонажей. Интересный и яркий получился опыт.
«Сон об осени» спектакль о любви. О чувствах прошедших и вновь нахлынувших, о душевной боли и счастье, сиюминутности жизни и ее бесконечности. ОН и ОНА. Страсть и ревность. А вместе с ними воспоминания и реальность. А может это только сон?

Режиссёр-постановщик Анна Маргалит
Художник-постановщик Дарья Здитовецкая
Художник по свету Евгений Терентьев
Хореограф Тамара Веремейчик

«Траектория» – учебный проект. Я езжу туда третий год подряд. Для меня это возможность побыть в роли ученика, понаблюдать, как подает, объясняет информацию другой педагог. На «Траектории» в роли педагогов выступают ведущие хореографы России, и это отличная возможность пообщаться с коллегами, педагогами, учениками. Приезжают ученики из Академии балета Вагановой, Академии Бориса Эйфмана – молодые ребята, подростки, подающие надежды. Интересно быть с ними в контакте.
Поступление в училище: музыкальный слух, стопка грамот и длина шеи
Сейчас в сети можно найти сотни историй о том, как в трудно учиться в хореографических училищах, где бьют палками, унижают, оскорбляют, стыдят за тело, бедра, грудь. Как это было на самом деле, сколько ты училась, как это было?
– Я люблю фразу: «Из хореографического училища выпускаются либо очень устойчивые люди, либо люди с отклонениями и странностями». Училище – это своеобразная проверка на прочность. Поступают не все, не все доходят до конца. Если посмотреть наши фотографии с первого класса, то видно, что 50% не дошли. По разным причинам – здоровье, надоело, не справились с нагрузкой, пропал интерес. Весь процесс обучения занимает 8 лет – с 10 до 18 лет.

– Поступить в хореографическое училище – это было твое, самостоятельное решение?
– Да, это забавная история. Я училась в гимназии и ходила в кружок хореографии. Мне это нравилось, я была усидчивым ответственным ребенком. Педагог сказала: «Ей это нравится, вы можете попробовать. В Перми сильная школа, сходите в хореографическое училище – посмотрите, какие там требования».

Мне тогда было лет восемь, мы жили на улице Пушкина, в центре города, и часто гуляли в сквере у театра оперы и балета. Как только я узнала, что рядом находится то самое хореографическое училище, я начала трясти маму, бабушку – каждую прогулку просила их хотя бы пройти мимо него. Я заглядывала в окна, читала объявления, а там было написано: «Прием с 10 лет». Мне говорили: «Тома, успокойся, тебе будет десять, и сразу пойдем. Подожди ещё пару лет». Родители думали, что я забуду. Иногда дети загораются, кричат «хочу-хочу», а потом проходит время, остывают. Но не я. Я не забыла.

Помню этот «день Х». Мама переживает: «Последний раз тебя спрашиваю, ты уверена?». Я говорю – да. Мама предупреждает, что будет очень сложно, плотный график, дикие нагрузки… «А если тебя сейчас не возьмут, расстроишься!». Она беспокоится, готовит меня к разным исходам. Но я непреклонна. Я говорю: «Нет, мама, я пойду, я хочу». Мама пожимает плечами: «Что делать? Ребенок хочет». И мы идем.

Я подхожу и вижу: стоят девчонки, все подготовленные, у одной даже стопка каких-то дипломов, грамот в руках. Я смотрю на них и думаю, что меня точно не возьмут. Такие люди собрались! А я так, будто мимо проходила. И как-то уже особо не настраиваюсь, думаю, будь что будет. Потом – целый ритуал: тебя смотрят в одних трусах, просят прыгать, шагать с носочка, проверяют музыкальный слух, здоровье, смотрят все параметры, вплоть до длины шеи. Но все равно это как кот в мешке, особенно девочки – они же трансформируются в подростковом возрасте, никогда не знаешь, будут ли у нее грудь, бедра или еще что; поэтому смотрят даже на родителей, оценивают.

Как сейчас помню, выходит педагог с листочком и называет фамилии. Естественно, все замерли – мамы, девочки – все стоят, глаза раскрыли. Она перечисляет фамилии, и я слышу свою. У меня шок, и я не могу понять – это значит, все, я прошла? Радоваться? Что вообще происходит? Оглядываюсь и понимаю, что все, кого не взяли, начинают плакать, выяснять, что и почему. А ту самую девочку со стопкой грамот не взяли. Не взяли, представляешь! Потом, спустя время, мне объяснили, что им проще взять людей без базы, для того чтобы их обучить заново, чем переучивать. Переучивать всегда сложнее.
Несмотря на трудности, в училище я чувствовала себя на своем месте. Раньше, в обычной школе, было иначе. Я помню момент: мне было лет восемь, мы сидели в классе, решали контрольную по математике, и педагог задерживал нас, уже надолго. Дети сидят, ревут, не могут решить задачу, а их не выпускают. А у меня через полчаса первое в жизни выступление на сцене!
Я сижу, естественно, не про математику думаю, у меня паника, меня трясет. И я спрашиваю: «Пожалуйста, можно я пойду?». Учитель смотрит на меня с упреком и говорит: «Что, на танцульки свои идешь?». И я чувствую, что это место не для меня, здесь меня не понимают.
Маленькие фанаты и первый экзамен
В училище были такие же фанаты, как я – маленькие сумасшедшие, влюбленные в танец. Несмотря на нагрузку, у нас всегда было много энергии. Занятия заканчивались поздно, после учебы нужно было еще и общеобразовательные уроки делать. А мы торчали в зале допоздна, пока не выгонят – что-то придумывали, какие-то танцы ставили, дискотеки; все время двигались, чем-то занимались. Это эйфория, невероятная любовь.

Переломным моментом был годовой экзамен. На экзамене становится ясно, что ты делал весь год, насколько усердно ты учился. Если тебе ставят двойку по классике, ты покидаешь училище. Это действует безоговорочно – после двойки с тобой немедленно прощаются, тебя отчисляют. Получишь тройку с минусом, знай, что ты «на волоске», будь готов, что на следующий год тебе нужно будет показать свои силы.

Я хорошо помню свой первый экзамен. Запах лака, шишечки на головах, огромный ряд преподавателей... Председателем комиссии тогда ещё была неподражаемая Сахарова, о которой слагали легенды, все её страшно боялись. Мы стоим, волнуемся – маленькие дети, первый серьезный экзамен. А она сидит с огромной связкой ключей, перебирает их в руках, как вдруг они с грохотом падают на пол, она встает и начинает их поднимать. Мы стоим у станка, у нас и так стресс, а мы ещё на это отвлекаемся, нам комбинации бы не забыть!

После экзамена учеников собирают в классе, и педагог зачитывает оценки и комментарии. Естественно, сразу плачут те, кого отчислили. Родители ждут в фойе, переживают не меньше самих детей.

У меня была твердая тройка. Для меня, с моими данными, это было очень хорошо. Я слышу это и тут же радостная выбегаю в фойе, вижу перепуганных и взволнованных родителей, среди них – маму. Бегу к ней, кричу: «Мама, мама, у меня тройка!», она дает мне 50 рублей, говорит: «Поздравляю тебя с экзаменом, купи на всех конфет». Тогда 50 рублей – это было огого! Я тут же забегаю в буфет, там сидят все педагоги. За мной уже бежит толпа других ребят, педагоги смотрят на нас неодобрительно, но нам уже все равно, ведь мы сдали экзамен! Буфетчица взвешивает огромный пакет конфет больше нас, мы его хватаем и все вместе бежим в раздевалку, лопать эти конфеты. Так за один вечер все и слопали.
«Я поняла, что иду к нулю» – о стандартах красоты и расстройстве пищевого поведения
– Как девочки переживали подростковый возраст?
– Это трудный момент. Экватор обучения, впереди дуэтный танец. Момент, когда ты уже не ребенок, у тебя формируется тело, меняется организм. Девочки растут быстрее мальчиков, как это всегда бывает, и заметно округляются. У кого-то этот этап проходит более-менее гладко – у худощавых, «гончих» от природы – у них все в порядке. А у кого-то становятся заметны грудь, бедра. И им педагоги начинают вываливать: «ты жирная», «чего ты тут своими ляжками трясешь?», «а как тебя партнеры будут поднимать?». Они говорят это при всех, мальчики стоят рядом, тебе неудобно. Естественно, переживаешь. И начинаешь понимать: если я хочу остаться, нужно что-то с этим делать. Если я хочу стать балериной, значит, мне нужно что-то решать». Но никто не говорит, не объясняет, что делать. Все говорят «худей», но никто не говорит как.

В этот момент ты понимаешь, что перед тобой выбор без выбора – если хочешь идти дальше, соответствуй стандартам. Начинаешь делать все, что можешь, слушаешь всех вокруг, особенно девчонок постарше. У всех были разные способы – кто-то мало ел, кто-то ел нормально, но после еды изводил себя дополнительными тренировками. Кто-то пил какие-то таблетки, кто-то вызывал рвоту. Ты за всем этим наблюдаешь и «ищешь свое». Я начала ограничивать себя в питании и очень скоро стала уменьшаться.

Потом начинается следующий этап – тебе все мало. Ты понимаешь, что можно было бы ещё немножко похудеть. И еще. И еще. Ты видишь, что педагоги начинают говорить: «Смотри, какая девочка хорошая – похудела!». Педагоги поощряют, ты для себя ставишь галочку – ага, здорово, значит, все делаю правильно. Я подумала, раз у меня не так много данных, то возьму худобой. На меня же обращают сейчас внимание, ставят уже на какие-то партии. Значит, буду продолжать. И я продолжала худеть.

В какой-то момент дошло до того, что я могла съесть одно яблоко за весь день. Не знаю, на каких ресурсах у меня держался организм, нагрузки были очень высокими.

Началось лето. На каникулах я изводила себя нагрузками, пробовала разные диеты. Пришла с лета, а мне все говорят: «Тома, ты так похудела!». Я еще больше обрадовалась, решила, что это здорово, нужно продолжать. Родители к тому моменту начали замечать неладное. И наступил следующий этап – я поняла, что мое «увлечение» надо как-то маскировать. Я стала делать вид, что ем – приходила с учебы поздно и говорила, что поела в столовой. Специально оставляла крошки на столе, мыла посуду, чтобы оставались капли воды, следы. Я придумала уловки, которыми пользовалась постоянно. Все это продолжалось довольно долго. Потом мое самочувствие стало ухудшаться.
Конечно, мы протестовали. Был момент такой: на станке висит полотенце, которым ты вытираешь пот, перед тобой стоит педагог и кричит, а ты, естественно, педагогу ничего не можешь ответить и продолжаешь работать. Но в перерывах мы брали это полотенце, как будто вытирая пот, и, прикрывая им лицо, могли говорить что-то или смеяться, или плакать, или дурачиться. У меня еще была привычка ковырять ногти. Когда я нервничала, я ковыряла ногти. Потом шла кровь, я начала заматывать пальцы пластырем, чтобы стоять и ковырять пластырь.
На самом деле, становясь старше, мы уже умели справляться с давлением, мы жаждали внимания, сами порой хотели, чтобы нам хоть что-то сказали – пусть накричат, пусть обзовут дурой, но хоть что-то! Понимали, что если на тебя не обращают внимания – это самое худшее, что может быть.

Сначала я перестала потеть. Организм был истощен. У меня не было энергии, при этом я спала по 3 часа в сутки. Ложилась в 12, просыпалась в 3, и не могла заснуть. Я вставала, растягивалась, читала книжки. Я ходила как зомби...

Первой обратила внимание педагог по классике – она заметила, что со мной что-то не так и сообщила об этом диетологу. Диетолог сказала, что на меня «пожаловались», позвала в свой кабинет, попросила встать на весы. Я тогда весила 44-45 килограмм при росте 173 см. Диетолог посмотрела на вес, сказала: «Маловато», дала несколько советов по питанию и заключила: «Набери три килограмма – до 48 – и я от тебя отстану».

Прошло две недели. С утра перед взвешиванием я нашла все самые тяжелые украшения, какие у меня были, навесила их себе на шею, надела широкую рубашку, на голову нацепила заколки, выпила несколько стаканов воды.

Захожу в медицинскую часть. Встаю на весы (думаю, как бы не бренчать этим всем), и они показывают ровненько 48 кг. Диетолог улыбнулась, сказала, мол, молодец, продолжай поддерживать этот вес. И я вышла из кабинета с мыслью – классно, буду продолжать.
Так я дошла до 41 килограмма.

Я помню, как встала на весы, увидела там цифру 41, обрадовалась... и в ту же секунду задала себе вопрос – а что я хочу увидеть в итоге? И тут же себе ответила. Я поняла, что иду к нулю. Сначала целью были 45 кг, потом 43, потом хотелось еще… Я поняла, что не могу остановиться. И стало очень страшно. Я сказала себе: «Тома, тут что-то не то». Я всерьез поняла, что это не нормально.

Близился выпускной, мне было 17, когда организм начал себя вести очень странно. Я думаю, он начал защищаться. Я начала внезапно набирать вес – ни с чего, просто так, как будто «пухнуть» с голода. Тем не менее, я дошла до конца – выпустилась. Выжатой, но дошла до конца, добилась своей цели.

В течение следующих 5-6 лет продолжалась новая борьба. Я восстанавливала здоровье, физическое и психологическое. Могу с гордостью сказать, что выкарабкалась сама. Хотя периодически ещё слышны отголоски расстройства пищевого поведения и чрезмерной требовательности к себе. Сегодня я помогла выкарабкаться из подобных состояний нескольким ученицам. Родителям детей, начинающих свой танцевальный путь, советую быть бдительными.
фотографии с занятий и выпускного концерта хореографического училища
О педагогах и русском балете
– Как ты считаешь, обоснована, оправдана ли эта жестокость? Неужели учеба в хореографическом училище и балет невозможны без насилия?
– Хороший вопрос. Это профессиональная деформация. Абсолютно точно. На эту тему написано много интересных материалов, и тема актуальна не только в России. Совсем недавно я наткнулась на книгу «Нарративы балетного тела», написанную американской балериной Анжелой Пикард – она как раз поднимает вопросы восприятия танцовщиком себя и своего тела, берет интервью у детей во время обучения и описывает все это в книге с научной точки зрения.

Я думаю, это ненормально, когда с самого детства тебе закладывают такой взгляд на мир, на вещи – абсолютно искаженный, идущий вразрез с адекватным. Профессия заставляет идти на жертвы, ты сталкиваешься с трудностями уже в таком юном, нежном возрасте и не всегда способен с ними справиться. Хотя с педагогами мне везло, они дали хорошие знания.

Сложнее бывает после выпуска. Одно дело, когда ты всю жизнь посвящаешь балету, театру, там же находишь свою любовь, там же женишься… Если ты всю жизнь «варишься» в этом балетном мире, то ты и не знаешь, что может быть по-другому. Другое дело, когда ты выходишь в реальный мир. Тогда ты сталкиваешься с обычными, земными людьми, и тебя «ломает».

– Как преподаешь ты?
Когда я сама начала преподавать, мне очень хотелось требовать, хотелось результата, четкости, отдачи, ответственности. А как иначе? Я не понимала, как можно опоздать, как можно забыть, как можно проспать, не предупредить, не прийти на урок. Это не укладывалось в моей голове. Но очень скоро я поняла, что это только моя проблема. И оттого, что я злюсь, ничего не меняется, никому лучше не становится. И я стала переучиваться, перенастраиваться – оставлять все сильные стороны, какие у меня есть – силу духа, силу характера, но при этом учиться мягкости, принятию, чуткости, порой снижать свои ожидания.

В основном, у меня занимаются взрослые, но когда сталкиваюсь с детьми и подростками, вижу: многие ожидают, что я буду кричать, оскорблять, бить. Они учатся в коллективах, где царит такая атмосфера, они не знают, что бывает иначе. Когда они видят другое, случается шок. Многие потом говорят: «Я больше не буду ходить в этот коллектив, я буду ходить к Томе, потому что она меня не унижает и не бьет».

Я знаю, чем педагоги объясняют такое поведение. Во-первых, это традиции. Они так учились, их педагоги так учились, так учат они сами. Во-вторых, это огромные группы, маленькие шумные дети, с которыми нужно «построже». И начинаются кнуты, а о пряниках забывают. В-третьих, это часто называют проявлением заботы: «да, мы сейчас с вами жестко, но потом, в обычной жизни, на работе в театре вам будет проще». Очень спорный вопрос. Потом я прихожу в театр, а там такие же люди, та же обстановка. Я думаю, какую атмосферу мы изначально создаем, в такой и живем потом. Если создается адекватная, здоровая атмосфера, то и люди вокруг будут адекватными и здоровыми, и отношения в коллективе – уважительными. А если подкладываем стекло в пуанты, то и сами, как звери, будем потом существовать в дикой природе, бороться за выживание.

Сегодня меняется поколение, приходят молодые педагоги. Мир становится другим. Искренне верю, что однажды мы найдём баланс. Всё в наших руках сегодня – и наследие, которое мы бережно передаём из поколение в поколение, и здоровье подрастающих новых молодых артистов.
фотографии с занятий в Лаборатории DanceLAB
Взрослая жизнь и балет Панфилова
– Что происходит с выпускниками училища? Вы выбираете работу или работа выбирает вас?
– После училища начинается взрослая жизнь. На протяжении 8 лет я знала только одну дорогу, один график, один способ существования. В 17 я должна была решить, куда идти дальше – в какой город, в какой театр идти работать. Я помню страх. Мне было сложно тогда сделать выбор. Артисты сильно зависят от вкусов художественных руководителей театров. Первое время ребята часто ездят по разным городам, пробуют себя. Немногие сразу находят свое место и остаются. После выпуска приходит до 10 заявок на одного танцовщика. Иногда представители театра сами приезжают, смотрят на нас, предлагают условия, зарплату, жилье. Иногда артист сам может выбирать – ехать куда-то, пробоваться, показываться, светиться.

– Тебя приглашали в Пермский театр оперы и балета, но ты выбрала Самару. Почему?
– По рекомендации педагогов. Мне рассказали, что театр молодой, труппа классная, новый художественный руководитель. Заключили: «Едь в Самару». И я уехала. Через месяц поняла, что мне не нравится. Стала смотреть на людей, которые давно там работают, примерять на себя их образ жизни. Поняла, что не мое, вернулась в Пермь.

– Дальше был балет Панфилова, о котором в то время говорили скорее плохо, чем хорошо. К тому же, это современная хореография, а не классический балет. Но ты вновь решила рискнуть?
– Да, я решила рискнуть. Помню первые ощущения – удивление, смятение – это совершенно другая работа, совершенно другая техника! Первый месяц я не могла нормально ходить – тело было подготовленным, а болели совершенно другие мышцы. Все было в синяках, особенно ноги – в тех местах, которые касались пола. В училище нас не обучали этому, с полом мы никогда не работали. Я ходила в синяках, в шоке, но счастливая. Мне все это безумно нравилось, все было новым и интересным.

Почему ты ушла?
– Я проработала в балете Панфилова два года. Мотивация спала к третьему сезону. Мне казалось, что ничего не меняется, нет развития. В то же время не складывались отношения с педагогом. У меня начались проблемы со здоровьем, болели ноги, икры, были страшные спазмы, от которых не спасали ни обезболивающие, ни массаж, ни мази. Было больно даже ходить. Думаю, причиной тому стали сильные эмоциональные переживания, нездоровая атмосфера в коллективе.

Я стала закрываться. Впервые мне хотелось встать и уйти. Пропала даже мотивация стараться, пропало желание танцевать. (А это вообще самое страшное, что может быть!)

И я снова задала себе вопрос: хочу ли я такой жизни? Нет. Я написала заявление, ушла из театра. Ушла с благодарностью, потому что это был важный опыт. Сегодня я оглядываюсь и понимаю, что всё сложилось верно. Весь мой путь от той девчонки, которая в три года увидела «Лебединое озеро» и загорелась мечтой, которая заглядывала в окна хореографического училища, до меня сегодня, что смело импровизирует под всё ту же музыку Чайковского.
2012-2013 годы: Тамара Веремейчик в театре «Балет Евгения Панфилова»
Первая «клиентская база» и студия DanceLAB
Как родилась идея создать свою студию?
– Студия появилась не сразу, сначала я разместила объявление о преподавании и стала заниматься с детьми. Ходила на обучения, мастер классы, читала, искала информацию в интернете. Были модельное агентство, индивидуальные занятия хореографией с детишками 8-10 лет, фигуристками и гимнастками. Вскоре я поняла, что мне нравится преподавать, я чувствую себя в своей тарелке. И тогда я решила набирать группы, экспериментировать, заниматься поиском хореографических форм, делиться с другими.

Первые уроки проходили в маленьком зале, который я брала в аренду на пару часов по выходным. Он находился в подвале здания, в центре города, рядом с Драматическим театром. Помню, как набирала первую «клиентскую базу» – сидела Вконтакте и делала рассылку. Среди них были, в основном, мои друзья, знакомые, знакомые знакомых. Позже подтянулись поклонники театра, зрители, которые видели меня на сцене. Перед первым уроком я тщательно готовилась, подбирала музыку, делала все основательно.

На самое первое занятие пришли пятеро или шестеро ребят, среди них были прекрасные Ника Санникова и Алина Сагадеева, с которыми мы дружим до сих пор. Многие из тех первых ребят стали постоянными учениками.

На тот момент я плохо разбиралась в организационных моментах, не знала, как лучше выстроить расписание, какие запросы у людей, но… вновь решила рискнуть. И сняла этот зал на месяц. Первый месяц я отработала в ноль. И это было очень хорошо. Я убедилась, что иду верной дорогой. Окрыленная, побежала дальше – стала набирать группы, составлять расписание, постепенно набирала обороты.

Насколько я знаю, у тебя было много переездов. Вы с друзьями обустраивали студии сами?
– В 2015 году я нашла зал недалеко от дома, в ЖК «Крокус». Там были пустые офисные помещения – голые бетонные стены, никакого ремонта, света, никаких удобств. Не было кафеля, туалетов, даже входная группа была не обустроена. Я понимала, что это огромный риск, но… рискнула и сняла. Мы договорились с арендаторами, нам дали арендные каникулы. Мы с друзьями провели свет, сделали туалет, фактически сделали зал из того, что было, и стали его обживать. Мы с Алиной Сагадеевой провели первую фотосессию, сделали рекламу, напечатали постеры. Было трудно, но я знала, что у меня теперь есть свой уголок. Тогда же студия приобрела название DanceLab. В тот момент я поняла, что моя мечта сбылась.
Откуда люди узнают о студии?
– Чаще рассказывают друг другу. Я никогда не делала больших рекламных кампаний. Я хотела, чтобы люди приходили по рекомендации. Да, я знаю, это долго, но так точно придут свои. И действительно, до сих пор «правило сарафана» работает: если человек приходит «от Кати-Маши-Светы», он становится своим и остается со мной надолго. И даже если не остается в студии, мы общаемся, поддерживаем связь, тепло и долго дружим.
из жизни Лаборатории DanceLAB
Помню, задумалась, куда идти дальше, какие возможны варианты развития. Можно сделать филиалы, несколько залов – это логичный рост, постепенный, к которому многие хотели бы прийти. Но с самого начала своего пути я понимала, что мне не хочется залов и филиалов, меня устраивает один зал. Мне нравится та атмосфера, которая создается вокруг меня и моих учеников. Она какая-то честная, домашняя. Такое ощущение, что люди приходят в гости, а не просто позаниматься. Я чувствую, что для многих это отдушина. Они приходят после своей войны – с работы, из дома, где не всегда все хорошо. Они приходят сюда, где тоже тяжело, порой тоже война, тоже борьба, но она какая-то… приятная. Зал для меня – это база, второй дом, мое место. Место, куда я всегда могу прийти и позаниматься сама, что-то сделать, придумать, поставить. Там же я могу поработать с людьми – с теми, кто со мной на одной волне.
– Вектор развития на ближайший год?
– Спектакли. Я скучаю по сцене, она «закончилась» для меня 5 лет назад. Да, какие-то периодические выступления есть, но артист во мне живет и постоянно хочется проживать какую-то роль: история, подготовка, выход, проживание образа... Я вижу, что и ученики к этому стремятся, они хотят получить какой-то итог своих занятий. Им важно подвести черту, поставить галочку: вот я молодец, вышел на сцену, показал все, чему научился. А в зале сидят друзья, родственники – они видят результат работы, понимают, зачем ты туда ходишь в студию каждый вечер. Это важный психологический момент.
Следующий спектакль мы поставим к Новому году. Есть четыре месяца на подготовку. Мы уже составили учебные блоки для каждой группы, будем «донашивать» эту идею.

– О чем ты мечтаешь?
– Спектакли, путешествия, здоровые колени (смеется). Все эти желания связаны между собой. Есть общая траектория – это гармония. Я понимаю, что даже колени болят не просто так. Это неправильные нагрузки. Именно поэтому я мечтаю найти гармонию. Гармонию с собой, с окружающим миром, с телом. Найти золотую середину между трудом и отдыхом, семьей и работой.

– Какие люди вдохновляют тебя?
Моя бабушка, которая меня вырастила и была примером во всем. Моя семья. Педагоги, с которыми мне всю жизнь очень повезло. Вдохновляют все мои ученики, это взаимное вдохновение. Они приходят и говорят: «Как ты можешь столько работать?», а я отвечаю, что если бы они не пришли и не оставили тут свои силы, если бы они со своими горящими глазами не прибегали в зал, не писали мне, что сегодня сильно вдохновились, я бы тоже ничего не смогла делать. Это взаимные вещи. Мы друг друга зеркалим.
работы Алины Сагадеевой, фотографа, первого ученика и близкого друга Тамары
Когда закрывается занавес: «о спектакле Сохраните меня»
В 2019 году ты поставила свой собственный спектакль #сохранитеменя. Как возникла идея?
– Все началось с того, что в сентябре прошлого года умерла моя бабушка. Для меня это стало ударом, я тяжело переживала это событие. Не успев оправиться, в октябре я уехала в Иваново на постановку спектакля. Два премьерных дня, съемки, интервью, телевидение. Сам спектакль тоже очень тяжелый – темы любви и смерти. Я приезжаю домой после всех этих событий и узнаю, что муж хочет со мной развестись. Все происходит так быстро, как во сне, что я не успеваю осознать. На этом фоне начинают рождаться тексты и танцевальные импровизации. Видимо, моим эмоциям как-то нужно было вылиться, выйти наружу, поэтому они перерождались в творчество.

Это был непростой период. Я взяла небольшую паузу, уехала к сестре в Италию. Поездка помогла мне восстановиться, посмотреть на все с другой стороны. Я вернулась под Новый год, свежая, с ясной головой. И все встало на свои места. Все само собой разложилось по полочкам. Тексты и танцы соединились, и я поняла, что готова поставить спектакль.

После Нового года я начала вынашивать идею. Часами сидела в наушниках, слушала музыку. Танцы родились на занятиях, потом плавно занятия переросли в репетиции. Тексты я взяла из своего Инстаграма – пролистала ленту на год назад, перечитала, отредактировала, создала единое полотно и записала итоговый текст в завукозаписывающей студии. Позже я вставила их между танцевальными этюдами.

Мне не хотелось, чтобы под мои тексты танцевали. Это достаточно банальный ход, который уже не раз использовался на сцене. Именно поэтому я решила использовать танцы и текст параллельно. Представь, заканчивается танцевальная партия, полностью выключается свет, и звучит текст. А потом снова сцена, а за ней – текст. Как кадры из фильма, как кусочки мозаики, которые в конце складываются в единый пазл. Притом, я отредактировала тексты так, чтобы они не были личными, они как бы не обо мне, а обо всех нас.

Когда начали сводить танцы и текст, впервые прогонять спектакль, я заметила, как в глазах у моих танцовщиков что-то поменялось. Я почувствовала, что им стало яснее, ближе то, что они до этого танцевали. И танцевать они стали лучше, почувствовали отклик, до конца осознали все идеи. Это для меня было особенно важно. Знаешь, когда человек выходит на сцену и не понимает, что он танцует, получается ерунда. Зритель это очень хорошо чувствует. Сцена – то место, где нельзя лгать. Ты вроде далеко, ты в костюме, в гриме, все отрепетировано, четко, по сценарию, но если ты не честен, если ты не живешь эту роль, то зритель это чувствует сразу.

Многие из ребят впервые выходили на сцену. Мой спектакль был для них дебютом. Они страшно переживали. Помню такой момент был: я стою за кулисами, проверяю технические моменты и вижу, как одна из девочек, которая в первый раз на сцене, ходит со взглядом ребенка – смотрит, изучает закулисье, сцену, свет. Я долго смотрела на нее и улыбалась. Я понимала, что даже если она выйдет всего на две минуты, неважно, да хоть на две секунды, но если ей понравится – она захочет еще. Это было по-настоящему важное событие. Для нас всех.
Спектакль был очень личным, но в то же время оказался близким каждому из ребят. Я подарила им частичку себя, а они дали мне очень многое взамен. Когда искренне отдаешь, то, естественно, получаешь вдвойне. Конечно, бесценны обратная связь, реакция зрителей. Было много откликов, благодарностей, теплых слов.

Думаю, в любом спектакле есть два самых ярких момента. Первый – когда занавес открывается. Второй – когда занавес закрывается после спектакля. Артисты бегут к тебе, зрители бегут, все обнимают, плачут, поздравляют… Это длится недолго. Это всего два момента. Но ради них стоит делать всю эту огромную работу. Ради них стоит жить.
А пока я танцую
– Что такое танец для тебя?
Это самый сложный на свете вопрос. И самый легкий параллельно. Танец для меня – это само собой разумеющееся. Я не знаю, как это объяснить, но такое ощущение, как будто я родилась, и все было понятно. Вот и все. То есть кто-то долго себя ищет, кто-то себя находит быстро, кто-то находит только к сорока годам. У всех по-разному складывается путь.

Я считаю себя счастливым человеком – я вовремя себя услышала и не разу не отступилась, не отказалась от мечты. Я всегда хотела заниматься своим делом и от этого кайфовать. Это самое важное, от чего зависит твое счастье.

Танец для меня – это, наверно, все. Через танец я могу сделать себя сильнее, могу сделать себя уязвимее, могу прочувствовать какие-то вещи. Могу предчувствовать. За сутки до смерти бабушки у меня вдруг случайно в плеере включился какой-то трек, я пришла домой, начала импровизировать и… все поняла. Это сложно объяснить. Ты, конечно, не хотел в это верить, но ты понимал, что все, скоро это случиться.

Через танец можно видеть и осязать, находить людей, которые будут с тобой по жизни, близких, друзей, семью. Танец – мой способ существования. Наверное, я потеряюсь, если из моей жизни убрать танец. Танец – это мой путь. Кто знает, может быть, в следующей жизни я буду слесарем. А пока я танцую!
герой: Тамара Веремейчик
автор материала: Ира Новгородцева
фотографии: Алина Сагадеева